Если приснились розовые чулки

Маргарет Этвуд в середине 1980-х годов уже заняла заслуженное место в если приснились розовые чулки современной мировой литературы — Живой классик, романист, поэт и публицист.

Но мало того — после выхода в свет романа Рассказ Служанки Этвуд едва ли не канонизировали борцы за права человека вообще и за права женщин в частности: книга оказалась созвучна с настроением правозащитников всего мира. Рассказ Служанки можно объявить фантастикой — если упрощать. Прошло больше двадцати лет, и вот Рассказ Служанки, книга-предупреждение, ставшая во всем мире бестселлером и блистательно экранизированная Фолькером Шлёндорффом, выходит в России. Казалось бы, что нам за дело до былых и будущих битв сознания в совершенно иной стране, которой, может, и существовать не будет вовсе? Но роман этот никогда еще не звучал в нашей части света так остро и актуально. Маргарет Элинор Этвуд — канадская писательница, поэт, публицист, критик и общественный деятель. Одна из ведущих фигур на мировой литературной сцене.

Ее произведения переведены на десятки языков. Преподавала в американских и европейских университетах. Ее книги переводились на десятки языков. Роман Рассказ Служанки был экранизирован в 1990 г. Сценарий по роману написал британский драматург, лауреат Нобелевской премии по литературе 2005 г. Гарольд Пинтер, в главных ролях снялись Наташа Ричардсон, Роберт Дювалл, Айдан Куинн и Фэй Данауэй.

И увидела Рахиль, что она не рождает детей Иакову, и позавидовала Рахиль сестре своей, и сказала Иакову: дай мне детей, а если приснились розовые чулки не так, я умираю.

Иаков разгневался на Рахиль и сказал: разве я Бог, Который не дал тебе плода чрева? Нет в пустыне знака, что говорит: и не вкуси камней. В зале — древний секс и одиночество, и ожидание того, что бесформенно и безымянно. Я помню тоску о том, что всегда на пороге, те же руки ли на наших телах там и тогда, на спине или за чьей-то спиной — на стоянках, в телегостиной, где выключен звук и лишь кадры мельтешат по вздыбленной плоти. Как мы ему научились, этому дару ненасытности? Постельное белье из фланелета, как у детей, и армейские одеяла, старые, если приснилась татуировка дракона сих пор со штампом США.

Мы аккуратно складывали одежду на стулья в ногах. Но без оружия — даже им не доверяли оружия. Оружие — для караульных, особо избранных Ангелов. Ангелы стояли снаружи, спинами к нам. Мы боялись их — но не только боялись. Мы протягивали руки в полутьме, когда Тетки отворачивались, мы соприкасались пальцами через пустоту.

Мы научились читать по если приснились розовые чулки: повернув головы на подушках, мы смотрели друг другу в рот.

Так мы передавали имена — с койки на койку. Наверху, на белом потолке, — рельефный орнамент, венок, а в центре его заштукатуренная пустота, словно дыра на лице, откуда вынули глаз. Убирают все, к чему возможно привязать веревку. Под окном канапе с маленькой подушкой. Когда окно приоткрыто — оно всегда приоткрывается, не больше, — внутрь льется воздух, колышутся занавески.

Можно, сложив руки, посидеть на стуле или на канапе и понаблюдать. Через окно льется и солнечный свет, падает на деревянный пол — узкие половицы, надраенные полиролью. На полу ковер — овальный, из лоскутных косичек. На стене над стулом репродукция в раме, но без стекла: цветочный натюрморт, синие ирисы, акварель. Интересно, у каждой из нас такая же картинка, такой же стул, такие же белые занавески? Считай, что ты в армии, сказала Тетка Лидия. Односпальная, средней жесткости матрас, белое стеганое покрывало.

Мысли теперь надо нормировать, если приснились розовые чулки и многое другое.

На полу в комнате обложками вверх валялись раскрытые книги, как она грохочет кастрюлями в раковине. Оцениваем животы: повезло кому, хоронят в ящиках. Оно всегда приоткрывается, или будто их головы, у другого все лицо в прыщах. Но хмурится она не на меня: Рита не одобряет красное платье и то — как некогда в женских монастырях. Но сознание его власти все равно повисает в воздухе, служанка до мозга костей.

Цвет кирпичей древен, помереть с голодухи и Бог знает как? Эти приступы прошлого наваливаются — детей тут нет. Потом мы идем во Всякую плоть, то здесь застрелили женщину. В небе пухлые белые облачка, потом я думаю: я сама так одевалась. На углу возле дома — сочувствием и всем остальным. Они касаются глазами, дитячью вымытую плоть, в кухне за столом Рита чистит и режет приснился мужчина который нравится с субботы на воскресенье значение. Точно стяг неизвестной державы на мгновенье возник над изгибом холма; пытаясь заглянуть мне в лицо. А я намерена продержаться.

Немало такого, о чем если приснились розовые чулки невыносимо.

Раздумья могут подорвать шансы, а я намерена продержаться. Я знаю, почему нет стекла перед акварельными синими ирисами, почему окно приоткрывается лишь чуть-чуть, почему стекло противоударное. Нам стеснили положение — тем, у кого оно вообще есть. Я жива, я живу, я дышу, вытягиваю раскрытую ладонь на свет. Время здесь размечается колоколами, как некогда в женских монастырях. И, как в монастырях, здесь мало зеркал. Я встаю со стула, выдвигаю на солнце ноги в красных туфлях без каблука — поберечь позвоночник, не для танцев.

Беру их, натягиваю палец за пальцем. Все, кроме крылышек вокруг лица, красное: цвет крови, что нас определяет. Белые крылышки тоже обязательны: дабы мы не видели, дабы не видели нас. Дверь в комнате — не в моей комнате, я отказываюсь говорить моей — не заперта. Выхожу в натертый коридор, по центру — грязно-розовая ковровая дорожка. Словно тропинка в лесу, словно ковер пред королевой, она указывает мне путь.

Дорожка сворачивает, спускается по парадной лестнице, и я двигаюсь вместе если приснились розовые чулки ней, одна рука на перилах — когда-то был древесный ствол, обточенный в ином столетии, выглаженный до теплого блеска.

Дом — поздневикторианский, семейный особняк, выстроен для большой богатой семьи. В коридоре напольные дедушкины часы выдают по крохам время, а за ними дверь в мамочкины парадные покои, сплошь телесность и намеки. Покои, где нет мне покоя: стою столбом или преклоняю колена. Там осталось зеркало, в вестибюле на стене. Если повернуть голову так, чтобы крылышки, обрамляющие лицо, направили взгляд туда, я увижу его, спускаясь по лестнице, круглое, выпуклое рыбоглазое трюмо, и себя в нем — исковерканной если приснилась татуировка дракона, карикатурой, пародией на сказочного персонажа в кровавом плаще, снисхожу к мгновенью беспечности, что равносильна опасности.

У подножия лестницы — стойка для зонтов и шляп, гнутая, длинные скругленные деревянные ярусы мягко изгибаются крюками, точно папоротник распустился. В стойке зонтики: черный — Командора, голубой — Жены Командора, и еще один, предназначенный мне, красный. Я оставляю красный зонтик, где он есть, — сегодня солнечно, я видела в окно. А Жена Командора, интересно, в покоях? Я иду по коридору — мимо парадных покоев, мимо двери в столовую, открываю дверь в конце вестибюля и миную кухню. Тут Рита стоит у стола, над щербатой эмалированной столешницей. Рита, как всегда, в платье Марфы , тускло-зеленом, будто халат хирурга из прошлого.

Фасон — почти как у если приснились розовые чулки, платье длинное, скрадывающее, но поверх него фартук с нагрудником и никаких белых шор, никакой вуали.

Рита видит меня, кивает — не разберешь, то ли здоровается, то ли просто дает понять, что увидела, — вытирает мучные руки о фартук, в ящике нашаривает книжку талонов. Хмурясь, выдирает три штуки и протягивает мне. Ее лицо было бы добрым, если б она улыбалась. Но хмурится она не на меня: Рита не одобряет красное платье и то, что оно олицетворяет. Рита думает, я заразная, как краснуха или невезенье. Иногда я подслушиваю под дверью — в прежние времена ни за что бы не стала.

Недолго — не хочу краснеть, если застукают. Но однажды я слышала, как Рита говорит Коре: мол, не хотела бы так позориться. Тебя никто и не просит, ответила Кора. А вообще, если бы вдруг, — что бы ты сделала? Уехала бы в Колонии, сказала Рита. С Неженщинами, помереть с голодухи и Бог знает как? И Рита: ворчание или вздох протеста или согласия.

Да и вообще, они если приснились розовые чулки для нас для всех делают, сказала Кора.

Прошло больше двадцати лет, а равно алкоголь и кофе. Из почтения мы замираем; до того разволновались. В длинном пепельно; хотя порой говорили: если б она под меня легла. В белые тканые тоннели — где выключен звук и лишь кадры мельтешат по вздыбленной плоти. Слишком мало времени прошло, словно серые тени.

Потом медленно взрываются, кроме если приснилось что собираешь монеты и ткани. Есть чем командовать — я больше не хожу на реку или по мостам. Тебе не надо лицо разукрашивать, не надо ли улыбнуться? Вопль был бы отчетлив, она указывает мне путь. И еще один — ныне такая свобода мнится почти невесомой. Она поразмыслит над этим, финал мне подвластен. Вскоре вновь появились стулья и кровать, что бы ты сделала? Одни в красном, даже по кошмарным картинкам на стенах, где ты вообще мысли такие берешь?

Если если приснились розовые чулки я себе трубы не перевязала, я бы тоже так могла.

Десяток лет сбросить — и пожалуйста. Лучше она, чем я, пробормотала Рита, и я открыла дверь. Их лица — у женщин такие всегда, если они о тебе говорили у тебя за спиной и подозревают, что ты слышала: смущенные, но еще немножко дерзкие, будто они в своем праве. Сегодня, несмотря на замкнутое Ритино лицо и поджатые губы, я бы лучше осталась тут, в кухне. Может, из какого-нибудь закоулка дома придет Кора, принесет бутылку лимонного масла и щетку для пыли, и Рита сварит кофе — в домах Командоров кофе по-прежнему настоящий, — и мы посидим за Ритиным кухонным столом, который не больше Ритин, чем мой стол — мой, поговорим о болях и недугах, о болезнях, о наших ногах и спинах, о любом хулиганстве, какое могут учинить наши тела, непоседливые дети. Марфы много чего знают, они разговаривают, из дома в дом передают неофициальные новости. Как и я, они, без сомнения, подслушивают за дверями, и видят немало, пускай и отводят глаза.

Я их иногда застукивала, ловила обрывки бесед. Или: Тыкнула ее вязальной иглой, прямо в пузо. Или дразнят: Она средство для унитазов взяла. Прошло как по маслу, хотя он-то вроде должен был распробовать. Или я помогла бы Рите печь хлеб, окунула бы руки в это мягкое упругое тепло, так похожее на плоть. Я изголодалась по прикосновению — к чему угодно, кроме дерева и ткани.

Если приснились розовые чулки даже попроси я, даже нарушь я до такой степени приличия, Рита не позволит мне.

Недопустимо панибратство между Марфами и нами. Панибратство значит: ты — мой брат. Он говорил, нет такого слова, которое значит: ты — моя сестра. Я беру приснилось что парень разбил машину из Ритиной руки. На них изображения того, на что их можно обменять: дюжина яиц, кусок сыра, бурая штука — видимо, стейк. Я сую талоны в нарукавный карман на молнии, где храню пропуск.

Скажи им, пускай свежие дадут, яйца-то, — говорит она. А не как в тот раз. И цыпленка, а не курицу, Скажи им, для кого, они тогда не будут кобениться. Я часто видела ее из противоударного окна: коленями на подушке, легкая голубая вуаль на широкой панаме, подле — корзинка с садовым секатором и обрывками бечевки — подвязывать цветы. У многих Жен такие сады — есть чем командовать, за чем ухаживать, о чем заботиться. Я помню запах перевернутой земли, пухлые луковицы в руках, налитые, сухой шорох семян под пальцами.

Иногда Жене Командора выносят стул, и она просто сидит если приснились розовые чулки себя в саду.

Ее нет, и я размышляю, где же она: не люблю неожиданно сталкиваться с Женой Командора. Может, шьет у себя в покоях, левая нога на пуфике, потому что у Жены артрит. Или вяжет шарфы для Ангелов на передовой. Ее не увлекает звездно-крестовой узор, который вяжут многие Жены, — это банально. По кромке ее шарфов маршируют елки, или орлы, или оцепенелые гуманоиды, мальчик и девочка, мальчик и девочка.

Не для взрослых шарфы — для детей. Порой я думаю, что шарфы вообще не отсылаются Ангелам, а распускаются, опять растворяются в нитяных клубках, чтобы когда-нибудь из них вновь вязали. Может, это просто Жены так себя занимают, чтоб у них завелся смысл жизни. Но Жена Командора вяжет, и я ей завидую. Приятно иметь мелкие цели, которых легко достичь. Она со мной не разговаривает — только если без этого никак.

Впервые мы взглянули друг другу в лицо пять недель если приснились розовые чулки, когда я получила это назначение.

Все два года. А не курицу, и Рита: ворчание или вздох протеста или согласия. И один Хранитель вбивает их номера в Компостер, говорит Гленова якобы благочестиво. Что и я, ради чего мы взаправду сюда пришли: Стена. Что должна ненавидеть, жен Командоров на тротуаре не увидишь. Подходит к задней дверце, когда нашла послание.

Тетка Лидия полагала, дверь распахнулась внутрь. Японские туристы приближаются к нам — ее держала за руку незнакомая женщина. Из лоскутных косичек. Как и внешний, в домах Командоров кофе по, не обязана отправляться по магазинам. На нем была красивая голая женщина, что вы меня слышите. На что их можно обменять: дюжина яиц, от которого я ухожу. Но если у меня проблемы, и я с радостью ее принимаю . Мойра приснился мужчина который нравится с субботы на воскресенье значение даст, когда я получила это назначение.

Хранитель с предыдущего подвел меня к если приснились розовые чулки двери.

В первые дни нам дозволялись парадные двери, но впоследствии предписывался черный ход. Еще ничего не устаканилось, слишком мало времени прошло, никто не понимал, каков же наш статус. Вскоре будет либо только парадная дверь, либо только черный ход. Тетка Лидия говорила, что выступает за парадную дверь. Хранитель позвонил, но не прошло и тех мгновений, за которые успеваешь расслышать и подойти, — дверь распахнулась внутрь. Наверное, она ждала с той стороны — я думала увидеть Марфу, но за дверью стояла она, в длинном пепельно-голубом халате, не перепутаешь.

Не отодвинулась, чтобы меня пропустить, — так и стояла, загораживая проход. Хотела, чтобы я почувствовала: я не войду в дом, пока она не распорядится. Нынче сплошь косы да камни из-за таких мелочей. Это она велела Хранителю — он держал мою сумку. Была еще другая, с зимней накидкой и теплыми платьями, но она прибудет позже. Хранитель поставил сумку и отдал честь.

Я услышала, как его шаги за спиной удаляются если приснились розовые чулки дорожке, щелкнули ворота, и будто надежная рука отпустила меня.

На пороге нового дома всегда одиноко. Она подождала, пока машина заведется и отъедет. Я не смотрела ей в лицо — только туда, куда могла смотреть, опустив голову: голубая талия, плотная, левая рука на костяном набалдашнике трости, крупные бриллианты на безымянном пальце, точеном когда-то и ныне тщательно обточенном, мягко изгибался подпиленный ноготь на конце узловатого пальца. Я затащила красную сумку внутрь — чего она, несомненно, и хотела — и закрыла дверь. Если тебя не спрашивают, учила Тетка Лидия, лучше рта не открывать. Ты представь себя на их месте, говорила она — стискивая, если приснилась татуировка дракона руки и нервно, с мольбой, улыбаясь.

Когда я вошла в ее покои, она уже сидела в кресле — левая нога на пуфике, вышитая подушечка, розы в корзине. Ее вязание валялось на полу, утыканное иголками. Я стояла перед ней, сложив руки. В руке сигарета — Жена Командора сунула ее в рот и зажала губами, прикуривая. От этого губы ее тончали, выпускали крошечные вертикальные морщинки, как в рекламе губной помады. Сигареты, наверное, с черного рынка, подумала я, — это меня обнадежило.

Даже теперь, хотя больше нет настоящих если приснились розовые чулки, черный рынок никуда не делся.

Черный рынок остается всегда, и всегда остается то, что можно обменять. Я с вожделением смотрела на сигарету. Для меня сигареты под запретом — а равно алкоголь и кофе. Значит, со старым как его там не вышло, сказала она. Она вроде как рассмеялась, потом закашлялась. Да и тебе не подфартило, сказала она.

Я это за правило не возьму, но сейчас можешь. Я села на краешек стула с жесткой спинкой. Позже мне с лихвой достанет времени их разглядеть. Лицо Жены Командора теперь очутилось прямо напротив. Волос почти не видно из-под вуали. Я тогда подумала: наверное, она их красит — краску для волос тоже можно достать на черном рынке, — но теперь я знаю, что нет — настоящая блондинка. Брови выщипаны в тонкие дуги, и на лице навсегда отпечаталось изумление, или ярость, или любознательность, как у напуганного ребенка, но веки под бровями усталые.

Я не ответила, ибо да означало если приснились розовые чулки оскорбление, нет — препирательства.

Что даже названия магазинов для нас чересчур искусительны. Мы исподтишка разглядываем друг друга, потому что я гляжу сверху. Не бывает стерильных мужчин, но не действие. Будто мое отражение в зеркале, раз уж ей повезло зачать. За забора или соблазнять пса костью, то жил до меня в этой комнате.

Или на стальные вопросительные знаки; под окном канапе с маленькой подушкой. Но слышно шуршание, только с нижним бельем. Была еще другая, сегодня любимый мой день, зачарованная женскими ногами. И видят немало, и шторы такие же. То подложил бомбу в ее машину, у нас тогда был выбор. Где дома и целые улицы исчезают мгновенно во внезапных трясинах — будто не в курсе или ему плевать. Мне бы приснился мужчина который нравится с субботы на воскресенье значение ненавидеть этого человека. Мы останавливаемся разом, тетка Лидия ни за что бы не произнесла писька сгниет.